Ирина (irka_knopkina) wrote,
Ирина
irka_knopkina

Category:

Отрочество.

Мое отрочество прошло под знаком матери. Четыре года были плотно наполнены ею, под завязку. И почти все воспоминания этого периода - о ней.

Спусковым крючком кардинальных изменений в моей жизни послужил давно уехавший в Абакан дед. Он умудрился на своей Волге насмерть сбить двоих мотоциклистов, сбежал с места аварии, бросив машину, и ударился в бега, не желая садиться в тюрьму. Он приехал к нам в Обоянь, и жил у нас неделю, нагоняя панический страх на бабушку (она боялась всего и всегда, натура такая. До смерти спала с топором под подушкой). Потом он уехал, а бабушка срочно засобиралась к дочери в Москву – тем более что она давно звала. Домик продали, собрали вещи, и уехали. Это было лето 87 года.

Сначала на деньги, вырученные с продажи дома, планировалось купить нам домик в Косино: комната, кухня и веранда. Мама нашла себе в Москве мужчину, неплохо обеспеченного (видная должность в Главке), и, можно сказать, увела его из семьи с двумя детьми. Его дочке на тот момент было около года, а сыну лет 15. Он стал моим отчимом. У его родителей как раз и был в собственности вышеозначенный домик. Бабушка сначала сомневалась, покупать или нет - по сути, это была крошечная дачка с кое-каким отоплением. А потом родители отчима вдруг раздумали ее продавать. Я не знаю причин. И мы оказались без жилья.

Мы стали жить вчетвером в комнате, принадлежащей отчиму, в коммунальной квартире. Комната была большая, но все равно было очень тесно. Ясно, что ни мать, ни ее муж не рассчитывали на такой поворот. Но началась приватизация, и стало ясно, что на наши с бабушкой жалкие тысчонки купить жилье в Подмосковье совершенно не реально. Так мы и жили, перегородив комнату шкафом. Мы с бабушкой спали на одном диване, отчим с матерью – на другом, за шкафом, у окна. Дом был сталинский, с высоченными потолками, почти метровыми кирпичными стенами и деревянными перекрытиями, в которых жили полчища тараканов. Иногда они бегали по мне, когда я спала. У меня очень чувствительная кожа, и я просыпалась от этого. Забавно : зам начальника Главка жил в коммуналке. Он ушел из семьи, оставив квартиру жене, и ему дали эту комнату. Может, дали бы квартиру, если б не грянула Перестройка.

В квартире было две комнаты. Во второй комнате жила старая бабка. От нее воняло, как от помойки, она никогда не мылась и не стирала свое белье. И не давала это делать приходящим соцработникам. Самым любимым ее развлечением было приходить на кухню, когда мы кушали, и спрашивать, сколько времени. Раз 5-6 за один прием пищи. Конечно, время ей было нафиг не нужно. Мать всегда была брезглива, и, когда бабка ее доставала до печенок, могла схватить ее за плечи, развернуть и вытолкать в ее комнату. После этого бабка успокаивалась, и точное время было ей больше не нужно. Иногда с потолка прямо в тарелку падали тараканы. Как целились, гады. Я не могла это есть, и приходилось выливать в унитаз. Надо сказать, что жили мы не бедно, и за это меня не ругали.
Мать увлеклась Гжелью, и отчим привозил ей фарфор целыми коробками. Большими. Два серванта было плотно заставлено Гжелью, яблоку не упасть. Третий - хрусталем.  У нас появился видеомагнитофон и много кассет. Мне не разрешалось им пользоваться  - вдруг сломаю.

В школе меня приняли неласково. В Обояни принято говорить с акцентом, с мягким «г». Непривычный говор выдавал во мне не местную. Надо мной смеялись и дразнили из-за очков. Я была младше почти всех на год, т.к. пошла в школу с 6 лет. Всем девочкам было по 14 лет, они уже были с сиськами и месячными, и смеялись над моей плоской грудью. Мальчишки тоже не отставали. Я быстро стала изгоем и девочкой для битья. Каждый день я шла в школу, как на эшафот. На уроках труда девочки должны были образовывать бригады, и готовить вместе. Меня никто не хотел брать к себе. Потом две сжалились, и приняли меня. Мы подружились. Но остальные мучили меня по-прежнему. Я постоянно искала свою сумку, учебники, тетради и пенал по разным углам и этажам. Мне рисовали на спине, прикалывали на иголочку листочки с надписями типа «ударь меня», подкладывали на стул кнопки, когда меня вызывали отвечать, в меня кидали грязные тряпки, плевались из трубочек жеваной бумагой. Причем это делали не только одноклассники. Однажды мне пришлось сдавать зачет по географии во время урока другого класса. Мена заплевали бумажками с ног до головы, и учительница ничего не могла с этим поделать. Или не хотела. Я всегда вызывала желание унизить меня. Некоторые учителя тоже любили это делать, выставив перед всем классом. Первый раз такое произошло, когда я была во втором классе. Я думала, что сойду с ума от стыда.

Я приходила домой и садилась за уроки. У меня был стол в углу, и маленькая этажерка для тетрадей и учебников. Программа мне давалась нелегко. Странно, но по одним и тем же учебникам может быть совершенно разный спрос, и из отличницы я мгновенно превратилась в троечницу. Еще и боялась отвечать устно, потому что за спиной всегда смеялись. Сначала я пыталась рассказывать матери, что меня обижают. Но получив в ответ несколько раз «сама виновата, что не умеешь дружить», перестала, ибо бесполезно.

В Москве я пошла в седьмой класс. Один раз, в самом начале, мама сходила на школьное собрание. Потом я получила выволочку за плохую успеваемость, но не это было самым страшным. То ли она перепутала, то ли еще что, но почему-то она стала заставлять меня дружить с теми девочками, которые больше всех меня обижали и даже пытались бить, причем учились они с двойки на тройку. А с отличницами, которые меня не обижали, напротив, стала запрещать дружить. Моей логике это неподвластно, поэтому списываю на то, что она просто перепутала фамилии. Каждый день она дотошно выспрашивала меня, что я сделала для того, чтоб подружиться. Я не умела врать, и мне доставалось унизительное промывание мозгов. Тщетно я пыталась объяснить, что не хочу дружить с двоечницами и хулиганками. К счастью, довольно скоро матери надоело «принимать участие в моей жизни», и я избавилась от этого кошмара.

Мне подарили велосипед. Конечно, он был не новый, из него вырос сын отчима. Но неплохой и в хорошем состоянии. Мне разрешалось кататься на нем строго по двору, кругами. Мне было 13 лет, и после каждых пяти кругов я должна была приехать под балкон и крикнуть маму, чтобы она выглянула и удостоверилась, что я никуда не уехала. Надо ли объяснять, насколько это было унизительно? И не менее унизительно было сотню раз объяснять, обещать и выпрашивать разрешение кататься в соседних дворах, а не как цирковая лошадь по кругу. Подруги сначала смеялись надо мной, но потом стали сочувствовать. Когда они заходили за мной, чтоб позвать меня гулять, они никогда не заходили в квартиру, ждали в подъезде. Когда я заходила за ними – они всегда приглашали меня к себе в квартиру. Через много лет мы собрались все вместе, стали вспоминать детство, и мне неожиданно сказали: «в ту квартиру, где ты жила, было очень неприятно заходить». «Господи, – подумала я, – знали бы вы, насколько неприятно было там находиться постоянно!»

Мать иногда орала целыми днями. Находила поводы, чтоб придраться ко мне и к бабушке. Приходил с работы отчим – орала и на него. В день было по 3-5 получасовых скандалов на ровном месте. Каждый день.

Иногда отчим уезжал в командировки, она тогда тоже исчезала из дома, и возвращалась ночью, на такси, пьяная. Поднимала меня из постели, и заставляла показывать сделанные уроки. Потом начинала орать и драться. Если бабушка заступалась – доставалось и ей, и потом она лежала и плакала. Во мне вскипала жгучая ненависть к матери, за то, что она так с нами обращается. По комплекции она была примерно в два раза тяжелее меня, а по силе – в несколько раз сильнее, и сопротивляться было бесполезно. Любое слово, сказанное не достаточно почтительно, воспринималось как оскорбление, и она начинала меня бить. Справиться с ней мог только отчим. Если он был дома, он защищал меня. Потом наутро мать писала записку в школу, которую я должна была передать классной. В записке она писала, что я не выспалась «из-за подростковых гормональных проблем». Бывало, что я убегала зимой, босиком и в домашней одежде к одноклассницам, жившим в соседних домах, и ночевала у них.

Это был ад. Я не знала, как и куда из него бежать. В школе был один ад, дома – другой. Я уходила на улицу и гуляла с подругами. Но потом все равно приходилось возвращаться домой. Я старалась проводить вне дома как можно больше времени. На лето меня отправляли в пионерлагеря, и это было передышкой.

Матери ничего не стоило вытянуть из меня любую информацию о моих подругах, предпочтениях – о чем угодно. Я не могла ей лгать, она гипнотизировала меня, как змея кролика. (Ха-ха, только что поняла, что она как раз с года Змеи, а я – с года Кролика. Вот смешно-то.)) Потом она использовала эту информацию для шантажа, переврав и вывернув ее наизнанку. И я терялась и ничего не могла с этим поделать.

Tags: автобиографическое
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 55 comments